Философия / Методология в России


   

   

К. Малевич. Динамический супрематизм

  Архив ММК Методология в России Новости
  Библиотека Frontier 
Personalia Кентавр Дискуссии    Аттракторы Reflexum

VII Чтения памяти Г.П. Щедровицкого
 Почему в ММК нет социологии

В течение последнего десятилетия неоднократно отмечалось, что в отличие от богатого наследия разработок методологии естественных наук, в ММК нет подобного задела в области наук общественных [Розин 1991а, 2001; Попов 1991]. Это положение сложилось отнюдь не потому что такая задача никогда не была выдвинута. Программа анализа понятия общества была сформулирована уже в 1962 году в связи с исследованием природы детской игры. В этом первом подходе было отмечено, что ни крупные сложные организации типа фабрики или завода, ни общественные институты типа производства, быта, и духовной культуры не могут считаться человеческим обществом сами по себе коль скоро в них отсутствуют личностные взаимоотношения людей и нравственные нормы их поведения. Эти общественные отношения характеризовались только как личностные, как взаимоотношения дружбы, уважения и любви [ГПЩ, с.674-676]. Затем в статье о естественном и искусственном этот план микросоциологического анализа был дополнен планом макроанализа. В макроанализе производственные структуры уже стали характеризоваться как социальные, но в отличие от микросоциального плана, в плане воспроизводства и трансляции культуры ни о каких нравственных взаимоотношениях людей уже не было речи. Вместо взаимодействия человеческих личностей там уже говорится о реализации норм культуры индивидами, причем под нормами понимаются знаковые средства, прежде всего, научные знания [Лефевр, Щедровицкий, Юдин 1965; ГПЩ, с.50-56].. Эти два плана социологического анализа были сведены воедино только в статье "Педагогика и социология" [ГПЩ, с.343-349], но в подавляющем большинстве последующих работ ММК, где затрагивались вопросы социологического анализа, их раздвоение сохранялось или подразумевалось.

Такова история, а результат ее состоит в том, что сегодня макросоциологическая схема воспроизводства и трансляции культуры считается программной и основополагающей в методологическом движении тогда как микросоциологические заделы занимают в нем периферийное место и имеют третьестепенное значение случайных предметно-прикладных зарисовок. Об этом ярко свидетельствует использование схемы воспроизводства в качестве знамени (или иконы) методологического движения на сайте "www.circle.ru" и помещение статьи о естественном и искусственном в Избранных трудах ГПЩ под ведущей рубрикой "Программы, подходы, концепции", тогда как статьи о детской игре и нравственном воспитании занимают там последнее место. Но в то время как воспроизводство посредством трансляции культуры понималось как воссоздание в изменяющихся условиях жестко нормированных производственных единиц или структур, их общественный или социальный характер только приговаривался. Если понятие процессов и структур микросоциальных взаимоотношений и связанного с ними содержания нравственного воспитания не вызывают сомнения, то воспроизводство производственно-технических организаций и связанной с этим исполнительной деятельности можно в лучшем случае характеризовать как коллективные и организованные. Это представление механизмов макросоциального функционирования и развития следует считать неудовлетворительным по нескольким основаниям. В нем не только отсутствуют нравственные ценности и общественно-политические идеалы как элементы транслируемой духовной культуры, но и целый ряд других равных или превышающих по значению механизмов социальных систем. Если транслируемые нормы культуры не включают нравственные ценности и общественно-политические идеалы, они остаются не более чем узко специализированными, инструментально-техническими инструкциями.

Конечно, можно попытаться понять такое представление макросоциологического анализа в ММК как Орвелловское двуеречие, обычное в условиях советской идеологической цензуры и самоцензуры. Оно вполне соответствовало эмпирическим реалиям Сталинского режима, в условиях которого сформировался ГПЩ, где открытое обсуждение подлинно общественных, макросоциальных отношений, т.е. в первую очередь вопросов свободы и социальной справедливости, было полностью исключено официальной идеологической сторожевой службой, и где вполне уместно было говорить о реализации не только естественнонаучных, но и общественных норм путем "погружения их в человеческий материал". Можно сколько угодно говорить на других страницах, что нравственное воспитание не является частью научно-технического обучения [ГПЩ, с.682; Карнозова, Александрова 1991], но если из таких утверждений не делаются соответствующие выводы для пересмотра основополагающей идеи и схемы трансляции, эти идеи и схемы легко превращаются в идеологемы или символы религиозной веры. Но уместно ли это понимание в общественном контексте России сегодня, в условиях свободы и демократии, где нормальными считаются широчайшие отклонения от традиционных норм поведения и где само понятие о нормальном изменяется на глазах одного поколения? Помимо этих неразвитых теоретических макросоциологических моделей, созданию социологии в ММК также препятствуют определенные элементы натуралистической онтологии функционального анализа. Последнее утверждение может показаться неправдоподобным и парадоксальным в свете того, что одним из краеугольных положений ММК всегда было понимание деятельности прежде всего как общественно-исторической практики, и этот деятельностный подход противопоставлялся созерцательно-натуралистическому. Но на деле в системно-структурной онтологии ММК этот лозунг был осуществлен лишь отчасти.


 Различие натуралистического и ценностного системного анализа

Наряду с антинатуралистическим деятельностным подходом в онтологии ММК есть элементы инструментально-натуралистического подхода. Общепринятые в ММК употребления понятий функционирования и развития подразумевают в себе признаки структурности и процесса когда говорят о процессе функционировании и о развивающихся структурах. С другой стороны, категория функционирования уже занята раннее введенным понятием функциональной структуры в отличие от материальной (или монтажной на модели соответствующих схем электронного устройства Лефевра). В свою очередь, и категория структуры осложняется понятиями ее организованности. Первоначально организация и структура различались на основе различения связи и отношения [ГПЩ, с.171-172]. Затем организованность стала признаком структуры, как материальной так и функциональной, и употреблялась в смысле меры или степени структурной организации [Лефевр 1965], что сделало различение связи и отношения несущественным. В последующем категория организованности стала применяться только к понятию материальной структуры, причем в простом смысле ее организации (скорее чем меры или степени организации), а практически в смысле социальных институтов [ГПЩ, с.231,249-263]. Такими эти представления структуры остаются по сегодняшний день. Они не приводят к парадоксам и не вызывают возражений только потому, что до сих пор применялись исключительно к техническим и естественнонаучным объектам и не распространялись на объекты общественных наук.

Поскольку парадигматическое электронное устройство Лефевра не развивается, не возникает необходимости говорить о его изменяющихся, процессуальных структурах (каковыми является любое развитие), ни о подлежащих процессах структурных изменений. Отсутствие необходимости различать функционирование и развитие естественных объектов позволяет также игнорировать различие между структурными процессами, или процедурами (каковыми является функционирование) и процессами самими по себе (каковыми является любая история). В каком смысле можно говорить о материальной или морфологической структуре социальных систем? Иначе говоря, что такое "монтажная схема" социальной системы в отличие от ее "функциональной схемы" или структуры? Если социальная структура - это остановленное, статическое представление общественно-исторических процессов, то в терминах содержательно-генетической логики и герменевтики таковой должна быть совокупность смыслового содержания и значения исторических процессов, относительно которых допустимо множество разных интерпретаций. Можно говорить о степени организованности таких структур как о степени проработанности эмпирического материала подлежащего историческому исследованию, но не объективистски и натуралистически как о характеристике исторических процессов самих по себе. В этом смысле "социальная организованность" - это скорее лoгико-методологическое, чем объектно-онтологическое понятие.

Поскольку материально-содержательные представления должны соотноситься с формальными, можно также говорить о соответствующих формальных социальных структурах, как это делал Зиммель [Simmel 1950]. Но термины "организованность материала" и "функциональная структура" оказывается бессмысленными и ненужными. На деле эти понятия просто путаются в ногах и мешают применять достаточно мощные сами по себе категории процесса, структуры, функционирования как структурного процесса (процедуры) и развития как процессуальной структуры (последовательности) в социологическом системном анализе, т.е. анализировать функционирование и развитие систем социальных отношений, или связей. То же самое можно сказать относительно понятия акта деятельности. Процедура не может быть элементом единичного акта деятельности наряду с целями, средствами, результатами и их последствиями как это делалось в 1960-х годах, поскольку он принадлежит к онтологическому, а не к теоретико-модельному уровню рассмотрения. Если необходимо характеризовать деятельность как процедуру на теоретико-модельном уровне, то в целях полноты нужно также включить ее характеристики как последовательности, как структуры и как процесса. В противном случае создается впечатление системно-структурной неполноты и недостаточности.

Ненужными пережитком натуралистического структурно-функционального анализа являются также понятия социального организма и социальной функции, хотя последнее употребляется в ММК довольно редко и не в своем специфическом смысле, а скорее как синоним роли. Тем не менее, эти понятия неизбежно несут в себе предательские смыслы натуралистических подходов в социологии, и должны быть поэтому отброшены. Организмическое представление социальных систем чревато поползновениями от его употребления в качестве безобидной метафоры взаимосвязанности элементов структуры объекта к проведению незаконных аналогий между анатомическими органами и физиологическими процессами, с одной стороны, и социальными институтами и их функциями, с другой. Хотя такие грубые аналогии были отвергнуты уже в начале ХХ века, тем не менее метод перехода от внеисторического анализа морфологических социальных структур и их элементов как объективно существующих и исходно заданных исследователю к поиску их всевозможных социальных функций полезных для целого, которые можно менять в ходе подбора, сохранился вплоть до 1960-х годов. Но и тогда он был отвергнут в социологии и культурантропологии не столько сам по себе, сколько как часть общей критики функционалистской концепции позднего Парсонса, Малиновского и Рэдклиф-Брауна.

Этому натуралистическому структурно-функциональному анализу противостоит метод ценностно-герменевтического социологического анализа, в котором движение мысли идет в противоположном направлении и базируется на противоположных посылках. Здесь институциональные социальные структуры считаются изменяющимися и зачастую преградами сдерживающими нормальное социальное функционирование, т.е. преходящими и развивающимися, а постоянными и неизменными признаются высшие общечеловеческие духовные ценности, которые позволяют говорить о преемственности человеческой истории и целостности человеческой цивилизации. При этом подходе исследование состоит в отыскании социально-структурных (институциональных и поведенческих) заменителей, вариантов, или эквивалентов, обеспечивающих нормальное функционирование социальной системы в настоящем, объяснение ее генезиса в прошлом и обеспечение ее дальнейшее развития в будущем [Smikun 2000]. Такие исследовательские процедуры осуществляются за счет того, что ставшие социальные структуры рассматриваются как причины нарушения нормального социального функционирования, заключающегося в удовлетворении требований высших духовных, в частности, общественно-нравственных ценностей и, следовательно, преходящими. За такими формальными социальными структурами исследователь ищет значимое социально-историческое духовно-ценностное содержание.

В общей картине такого содержательно-ценностного анализа движение мысли в формально-натуралистическом функциональном анализе от данных структур к переменным функциям может быть принято только в качестве подсобного нисхождения, как служебная предварительная процедура по отношению к основному, восходящему выведению. Конечно, в своих конкретных проявлениях ценностное содержание также меняется в зависимости от места и времени, но небольшое число высших духовных ценностей считается вечным и общим, или универсальным для всех культур. Кажущийся идеализм этого представления объясняется особенностями двойственного существования высших человеческих ценностей в культуре, с одной стороны, и в живом межличностном поведении и человеческом общении, с другой. Сохранение высших ценностей в культуре нельзя считать как нечто само собой разумеющееся. Они сохраняются там лишь постольку, поскольку они постоянно подтверждаются в живом реальном поведении людей, в противном случае они приходят в упадок и забвение, как давно отметил Дюркгейм [Durkheim 1953]. Здесь еще раз подтверждается необходимость обоюдных двусторонних связей между макро и микросоциологическим анализом.


 Многообразие механизмов социального функционирования и развития

В социологии за пределами ММК трансляции культуры по смыслу соответствует понятие приобщения, или социализации, которое гораздо больше расчленено и включает элементы нравственного становления личности. Оно лучше схватывает нравственную составляющую общественного воспитания как передачи духовных ценностей новым поколениям. В понятии приобщения различаются такие моменты как первоначальное попечительство, отраженная индивидуальность ("меня"), обобщенные другие (образцы и спутники жизни), и собственно личность ("я"). Эти понятия были развиты уже в 20-е и 30-е годы прошлого (20-го) века усилиями Кули, Дж.Мида, и других представителей Чикагской школы 1. Трансляция культуры как нравственное приобщение новых поколений, отнюдь не единственный и, возможно, не самый главный механизм воспроизводства, или социального развития (и одновременно фаза, или момент, социального функционирования). После приобщения новые поколения всегда вырабатывают свои собственные социальные ориентации, т.е. свои верования, мнения, ожидания, и предпочтения, которые всегда отличаются от верований, мнений, ожиданий и предпочтений их отцов. Это огромная область социологической (и методологической) работы, которая совершенно выпала из поля зрения ММК, а точнее, никогда не была им схвачена. Возможно потому, что, как и для понятий деятельности и развития, здесь также существует параллельное понятие в психологии (установки), от которого ГПЩ всегда сильно отмежевывался. Ценностные ориентации возникают в связи с многообразием и разнородностью форм приобщения новых поколений. Приобщение порождает не дивизии вымуштрованных солдат, а разношерстную массу уникальных и неповторимых отраженных индивидуальностей ("меня") и личностей ("я"). Социальное функционирование и развитие невозможны без ценностных ориентаций, задающих фокус и направление бесчисленным "меня" и "я". ММК отвергал личность лишь потому что не имел понятийных средств для ее ассимиляции.

Хотя ценностные ориентации не устраняют и даже не снимают в себе нравственное приобщение, существуют сильные тенденции к подавлению и подмене уникальных форм приобщения ограниченным числом ценностных ориентаций или к полному игнорированию ценностных ориентаций в приобщении. Такие тенденции к игнорированию ценностных ориентаций и к подавлению уникальных форм нравственного приобщения в общественном поведении и общественном сознании (цинизм, эгоизм, догматичность, тоталитаризм) приводят к напряженностям и конфликтам. Эти конфликты и напряженности разрешаются путем дифференциации и расслоения социальных статусов и образов жизни, т.е. их упорядоченного размещения на шкале рангов сохраняя таким образом все но с различием в достоинстве. Социальное расслоение (стратификация) статусов и образов жизни также является необходимым условием и механизмом социального развития и фазой социального фукционирования наряду с приобщением и ориентациями. Социальный статус (или общественное положение) включает такие элементы как квалификация, потенциал, жизненный опыт, и достижения. Все эти составляющие социального статуса совмещают в себе элементы как нравственного приобщения, так и ценностных ориентаций, но при этом ведущую роль играет приобщение, в частности, за счет преобладающего влияния родительского попечительства и того непосредсвенного узко социального окружения, которое каждый новый член общества застает в готовом виде. Это взаимоотношение идет в противоположном направлении в образе жизни, характеризуется различиями потребностей, интересов, участия (членство в общественных организациях, клубах и т.п.) и жизненной практики. Во всех этих элементах образа жизни ценностные ориентации подчиняют себе уникальные формы нравственного приобщения, которые хотя и присутствуют, но отодвигаются по своему значению на задний план. Если учесть также, что все эти механизмы действуют по-разному в относительно независимых институциональных сферах (семья, культура, экономика, политика) и еще сегментированы по нескольким ортогональным измерениям (регионам, поколениям, социально-экологическим типам, по роду занятий), мы получим гораздо более развернутую и более реалистичную модель социального функционирования и развития.

При таком рассмотрении социальная справедливость выступает как способ предупреждения и ослабления межгрупповых конфликтов и обеспечения взаимно удовлетворяющих, бесконфликтных отношений. Она возникает в связи с тем, что дифференциация и стратификация социальных статусов и образов жизни заменяют массово-социальные конфликты социально-групповыми. Социальная стратификация переводит напряженности и конфликты нравственного приобщения и ценностных ориентаций в коллективно-групповой план социального существования 2. Традиция рассмотрения социального равенства в качестве нравственного императива для нормального фунционирования общества уходит по меньшей мере к "Государству" Платона. Аристотель (в "Никомаховой этике") уже говорил о распределительной справедливости, но тоже в контексте равенства и неравенства, как о равенстве двух количественных отношений образующих геометрическую пропорцию. Руссо вернулся к идеалу социального равенства, что было подхвачено как лозунг Французской революцией. Эта была преимущественно идея культурного равенства, означавшего включение этнических и религиозных меньшинств, в основе чего лежала идея общности человеческого рода. Тем не менее, когда сегодня эту идею пытаются истолковывать как право всех ранее обиженных групп на равное распределение общественных благ, это считается уже социальной несправедливостью. В современных Западных обществах ведущим нравственным императивом считается, наряду с свободой, распределительная справедливость. Можно также говорить о благотворительной справедливости в сфере приобщения детей и по преимуществу природно ущемленных. В отличие от этих видов материально-субстанциальной справедливости говорят о формально-процессуальной. Последняя очевидно служит для разрешения конфликтов по поводу ценностных ориентаций.


 Необходимость свободы и социальной справедливости

С фактической точки зрения, можно утверждать, что социальная справедливость присутствовала всегда и везде и продолжает присутствовать в общественных отношениях - в какой-то мере. Но и прямо противоположный, пессимистический взгляд, также верен. О полном отсутствии социальной справедливости можно говорить только в предельном случае строго классового строя, как идеального типа, где регулирование социального неравенства ограничено аскриптивными основаниями статуса и видимыми, символическими признаками образа жизни. Вопрос, скорее, в том, каков реальный уровень различных видов справедливости и несправедливости в конкретно-исторических условиях, в конкретном месте и времени? И более того, как нужно правильно оценивать и количественно измерять эти уровни? Строгая социальная справедливость - это идеал, к которому только можно стремиться. В любом общественном обмене - будь то власти, богатства, славы, или семейного счастья - определенные социальные слои всегда в какой-то мере выигрывают, а другие проигрывают. Аристотель говорил об обменной и распределительной справедливости между отдельными лицами как о добродетельных чертах характера, но он также предусматривал их возможность политических добродетелей как социально-нравственных ценностей. В наше время бесконфликтный опосредованный обмен между социальными слоями в самом широком смысле практически синонимичен с понятием общества. Наряду с социальным распределением он должен быть причислен к глубинным механизмам социального функционирования и развития. В этом же контексте осуществления или неосуществления нравственных идеалов следует рассматривать социальное управление.

По амплитуде как распределительная, так и обменная несправедливость могут быть стохастическими и терпимыми, либо структурными и чрезмерными. Социальное управление устремляет творческие силы общества, выходящие за рамки допустимых отклонений от социальной справедливости, назад в сферу допустимых отклонений. Аристотель говорил в этой связи об исправительной справедливости. В отличие от такого, сдерживающего социального управления, можно также говорить о репрессивном и о попустительском управлении. Репрессивное управление ограничивает даже терпимые отклонения от норм социальной справедливости, тогда как попустительское не ограничивает даже чрезмерные отклонения. Здесь сразу встает вопрос о критериях допустимых отклонений от социальной справедливости. Какие-то критерии всегда существуют, и это обеспечивает, в условиях дифференцирования и стратификации социальных статусов и образов жизни, нормальное функционирование социальной системы. Объектом социального управления является не столько деятельность в целом, сколько социальное поведение, т.е. результаты или последствия действий в их агрегатном, совокупном виде. В этой связи по-видимому есть необходимость выделить из нерасчлененного понятия актов деятельности действие как совокупность целей и средств, с одной стороны, и результатов или последствий, с другой. Цели и средства всегда берутся из опыта и подготовки в прошлом, а цепочки их соединений и переходов друг в друга всегда полагаются, предполагаются, планируются, проектируются для завершения, осуществления в некотором будущем. Результаты, напротив, всегда даны как нечто уже свершившееся в прошлом и влекущие за собой цепи других (прямых и побочных) последствий в будущем. Социальное управление занимается преимущественно этим последним, поведенческим аспектом деятельности с точки зрения которого ее целеполагающий аспект выступает как интенция или мотивация.

Необходимость свободы заключается в том, что в случае ее подавления репрессивным управлением прекращается творческая деятельность по хранению и возобновлению самих духовных ценностей и норм культуры вообще. Поскольку в принципе свобода в одинаковой степени также допускает разрушение этих норм, существуют оградительные меры по предупреждению таких действий в виде морали и уголовного права. Но свобода необходима для создания и обновления духовных ценностей и связанных с ними норм, что выражается в понятии гражданских прав. Гражданские права в свою очередь предполагают наличие свободы человеческой личности, или прав человека, обеспечивающие наиболее полное развитие и развертывание его духовных талантов и возможностей. В этом заключается неразрывность двух основных пониманий свободы - как отрицательной и как положительной, а также неразрывная связь между свободой и социальной справедливостью. Социальное управление сдерживает отклонения от норм социальной справедливости и в то же время обеспечивает ее укрепление. Таким образом оно дополняют нравственное приобщение, и ценностные ориентации, расслоение, обмен и распределение как механизмы функционирования социальных систем. Эти же механизмы обеспечивают социальное развитие, с той лишь разницей, что развитие как переход на качественно новый этап функционирования происходит только тогда, когда по каким-либо причинам на предыдущем этапе были чрезмерно нарушены или вовсе не осуществлены нравственные императивы и идеалы свободы и социальной справедливости. Если взять Европейский капитализм в качестве классического примера развития социальной системы, то можно сказать, что оно произошло тогда, когда его обмен и распределение были сочтены несправедливыми. Социалистическая система общественно-экономических отношений была основана на принципах социальной справедливости, но ее преобразование было связано преимущественно с подавлением свободы - как свободы частного предпринимательства, так и большинство других свобод традиционно принятых на Западе. Как показывает история, если социальная справедливость устанавливается за счет свободы или свобода за счет справедливости, это неизбежно приводит к их саморазрушению.


 Ключевое значение мезосоциологии

В этом макросоциологическим аспекте функционирования и развития безличных социальных систем уместно говорить о воспроизводстве деятельности как массовой, т.е. состоящей из нерасчлененной массы несвязанных между собой индивидуальных актов подключения к структурным процессам обмена и распределения, приобщения, ориентации, и социального расслоения, только в весьма ограниченном смысле. Более точно будет рассматривать такую деятельность как состоящую из конечного числа безличных институциональных агрегатов - семейных (потребление, быт), культурных (образование, наука, клуб), экономических (производство) и политических. В микроаспекте социологического анализа сохранение и продолжение первоначального подхода с точки зрения малых групп еще более важен - в отличие от индивидуально-психологического подхода, который также практиковался в ММК [ГПЩ, с.687-697]. Это относится в первую очередь к идее кооперации, в которой из надстраивающихся над практиком единичных актов деятельности вспомогательных позиционеров (методистов, учителей, ученых, методологов) выводились "как молекулы" институциональные макроструктуры педагогики и науки. На деле такое выведение институциональных образований (как организованностей) из актов индивидуальной деятельности только постулировалась. Никогда и нигде не было продемонстрировано, что педагогика или наука в каком-то смысле состоят из актов деятельности. Вместо этого предлагались оговорки, что "процессы кооперирования очень скоро делают системы деятельности слишком громоздкими" и что их описание занимает "непомерно много места" [ГПЩ, с.267-270]. Парсонс проиграл аналогичный ход в 1937 году и признал его неплодотворность в очень похожих выражениях [Parsons 1968, с.737-748].

Но даже если бы такое выведение и было возможным, оно должно было бы производиться не из отдельных актов индивидуальной деятельности, а из их связок в актах речевого общения как минимальной единицы. С введением понятия коммуникативной мыследеятельности, стало еще более очевидно, что микроаспектом общей методологии и социологии должна считаться не кооперация, а именно область МД, особенно ее средний пояс собственно коммуникации. Коммуникативная МД прямо противоположна кооперации по меньшей мере в двух смыслах. Во-первых, потому, что МД возможна и на практике происходит только в живом, минимально нормированном общении, а не в смысле происхождения из актов общения гипотетических позиционеров. Во-вторых, потому что в отличие от кооперации позиционеров-исполнителей ролей, работающих по заданной производственной или педагогической программе, коммуникативная МД характеризуется открытой и непредсказуемой конкурентной борьбой мнений, пониманий, представлений, идей и мировоззрений. Минимальным кооперативным условием коммуникативной мыследеятельности является только начало и продолжение разговора, само участие в нем. Нетривиальность этого условия должна четко проявляться в форсированных ситуациях ОДИ, где изначальные языки и образ мышления предметников и методологов предельно далеки друг от друга. Общекультурное значение "пустых" светских разговоров и дипломатического этикета заключается в том, что они создают и поддерживают каналы коммуникации когда стороны должны растопить лед первоначальной неловкости или заходят в тупик "по содержанию".

Интересно отметить, что при соединении в понятии коммуникативной мыследеятельности линий анализа теоретического мышления и практической деятельности, тема мышления по схемам двух и многих знаний как-то осталась в стороне. Говорилось только о взаимном отображении и переоформлении поясов МД (организационного, коммуникативного и чисто мыслительного) [ГПЩ, с.136-137, 290]. Но коммуникативная мыследеятельность, т.е. главный средний пояс, прежде всего сам характеризуется постоянным взаимным распредмечиванием и перепредмечиванием теорий и онтологий собеседников, причем необязательно научных. Только в ходе мыследеятельности по схемам двух и больше знаний могут участники дискуссии добиться обоюдно достойного взаимного понимания, т.е. взаимного проникновения (перекрестной атрибуции) своих исходных позиций - специально-предметной и общеметодологической. Поэтому необходимым условием хорошей ОДИ является уважение точки зрения заказчика и его убеждение не принятием на веру или под давлением, а с помощью достаточно убедительных доказательств, разрешающих и устраняющих сомнения разума. Если понятия, теории и онтологические представления методологии действительно более мощные по сравнению с понятиями, теориями и представлениями предметников, и если методолог понимает предметника в терминах его собственного языка, то достаточно убедительным доказательством будет снятие узко предметных проблем за счет их адекватного перевода на общий язык методологии. Но в этом случае обе стороны как бы принимают проблемы друг друга. Иначе ОДИ ни что иное как форма делового консультирования по заранее разработанной программе, которая навязывается заказчику. В такой "игре" методолог рискует самому оказаться перепредмеченным как некомпетентный и недобросовестный консультант.

Несмотря на огромный интерес, который макро и микроаспекты социального существования и методологической работы представляют сами по себе, следует признать, что как макро, так и микроаспект, это области подсобных абстракций, важных только как предпосылки конкретной социально-методологической работы, но недостаточные сами по себе. Именно поэтому участники ОД-игр жалуются на их абстрактность, а организаторы - на трудности доведения методологических понятий до практики [Баранов, Сазонов, с.12-14,106]. Конкретная социальная реальность лежит не в макро и не в микросоциальных процессах и структурах, а в промежуточных мезо-социальных сферах перехода из одной в другую. Есть две такие сложные и взаимно дополняющие друг друга сферы, которые, по аналогии с понятиями высшего-среднего и низшего-среднего классов, можно назвать макромезо и микромезо. В макромезо сфере движение идет из безлично-институциональной, макросферы в микросферу живого человеческого общения. Это сфера законопорядка, защиты гражданских прав и свободы личности. Микромезо сфера характеризуется движением в противоположном направлении - от коммуникативно-межличностного к безлично-институциональному. Это сфера неконформизма, движений за правое дело, добровольных общественных организаций и институционализации. В то время как в макромезо сфере общепринятые нормы культуры реализуются в живом человеческом общении, в микромезо сфере в результате такого общения могут провозглашаться и устанавливаться новые ценности и идеалы институционально-социального устройства, т.е. переоценка самих социально-нравственных ценностей.

Признание абстрактности как макросоциальных, институционально-нравственных структурных процессов функционирования и сменяющихся структур развития, так и микросоциальных процессов и структур человеческой коммуникации, позволяет говорить о их соединениях в более конкретных формах социального существования. Признание конкретности мезоаспектов собственно социального существования и абстрактности его макро и микроаспектов задает не только возможный план плодотворного теоретико-методологического восхождения для любого систематического изложения такого содержания, но и практическую ориентировку в смысле определения конкретных задач, на решение которых методология может реалистически и с ответственностью подвизаться. При этом абстрактные макро и микросферы будут занимать подобающее им служебно-подчиненное место специально разработанных средств для более глубокого и основательного оправдания предлагаемых решений конкретных вопросов. Методология может внести большой вклад в развитие подходов к описанию и практическому осуществлению прогрессивных форм подлинно социального существования в макромезо и микромезо сферах за счет использования богатого накопленного опыта развертывания своего понятийного и модельного аппарата. Содержанием таких описаний и практик будут всевозможные формы соединения и переплетения нравственных ценностей и соответствующих методических и понятийных средств, теоретических моделей и онтологических представлений из макросферы социального функционирования и развития и из микросферы коммуникативной мыследеятельности. Здесь открывается широкое поле теоретической и практической работы, в котором чтения, журналы, школы и ОДИ - лишь некоторые из возможных форм.


 Возможные приложения

Хотя в 1980-х годах было введено понятие коммуникативной мыследеятельности, в которой это специфически человеческое, социально-нравственное содержание только и может жить и передаваться, это не привело к пересмотру основополагающих схем воспроизводства и кооперации. Эти схемы не только сводят целый ряд механизмов социального функционирования и развития к одному приобщению (но с выхолощенным социально-нравственным содержанием), они также сплющивают макро, микро, макромезо и микромезо сферы в одну нерасчлененную макросферу исполнительной деятельности в которой к тому же неразличимы социальное действие и социальное поведение. Подлинно социальное, ценностное содержание - нравственное приобщение, ценностные ориентации, идеалы свободы и социальной справедливости подменены в этих схемах техническими стандартами и программированием атомарных роботов-индивидов. Иногда эти роботы испытывают поломки (отклоняются от норм) или, наоборот, превышают их ("образцовый рабочий", "показательный педагог"), что требует пересмотра стандартов и перепрограммирования. Возможно, такие представления подходят для армейских уставов, но на них вряд ли можно построить плодотворную социологию. Суть открытого, нетоталитарного общества состоит в его определенной ненормированности. Традиции могут превращаться в обычаи и обычаи в законы, но социально-культурный авангард всегда уходит вперед. Если бы ММК жил по нормам советского общества, он прекратил бы свое существование на второй день.

Сами по себе теоретические модели социального функционирования, включая сдерживающее управление относительно несправедливым социальным расслоением, с одной стороны, и модели коммуникативной мыследеятельности по схемам многих знаний, с другой, - это не более чем красивые и полезные абстракции. Но их соединение и приложение к существующим социально-семейным, социально-культурным, социально-экономическим и социально-политическим проблемам может быть уже достаточно конкретным для того, чтобы методологи взялись за их решение со знанием дела и ответственностью. Тогда высокие нравственные идеалы и ценности смогут стать вполне практической, посильной и одновременно благородной задачей общей методологии без необходимости впадать в морализирование. Конечно, здесь может понадобиться разработка более развернутых теоретические моделей свободы и социальной справедливости и процедур их применения, а также перепредмечивание соответствующих идеологий как ложных. В случае успеха измерение конкретных уровней социальной справедливости могло бы привести к принятию ее в качестве меры социального учета и отчетности. Помимо прямой и главной задачи в этой области - разработка методологических средств защиты конституционных, гражданских прав и прав человека перед лицом власти в ее любых формах и проявлениях как части общей методологии государства и права, другое благодарное поле работы - это определение справедливых формально-процессуальных правил проведения публичных дискуссий (парламентский регламент, независимость прессы и телевидения от политических и экономических интересов, давлений, и т.п.). Кстати, этот формально-процессуальный аспект общественной коммуникации, который считается первым организационно-нормативным поясом мыследеятелности, ее первой реальностью, следует отнести к конкретному микромезоаспекту методологии, тогда как второй и уж подавно третий пояс МД относятся к ее более абстрактным, микросоциальным аспектам.

В микромезоаспекте методология может применить себя к практике организации и институционализации общественных движений самого разного толка. Именно в этом смысле конкретном революционных движений направленных на преобразование общественно-исторической практики Маркс говорил о деятельности в тезисах о Фейербахе, а не о философских абстракциях актов индивидуальной деятельности или бесчисленной массы таких актов как в ММК. Отличным конструктивным принципом во всей этой работе может служить принцип взаимопроникновения Парсонса, который независимо открыл у Аристотеля и строго описал Дубровский как принцип перекрестной атрибуции в мышлении [Dubrovsky 1999]. Помимо ОДИ, методологическая работа может также проводиться в ключе общественно-научного эксперимента. Одно из преимуществ полевого социального эксперимента состоит в том, что по нему уже накоплен большой опыт и существует обширная методическая литература. Эта форма удобна и тем. что в случае успеха его рамки могут расширяться как угодно далеко, и в принципе совпадать с управлением структурными процессами социального функционирования любого масштаба. Бесспорно, марксизм-ленинизм на некоторое время испортил репутацию здоровой самой по себе идеи научного управления обществом заменив его утопической социальной инженерией, т.е. реализацией произвольных социальных проектов не опирающихся на изучение прошлого опыта. Одно из условий корректных социальных экспериментов - это рефлексивное включение экспериментаторов-методистов или, в нашем случае, методологов в число испытуемых. Это еще одно выражение требования этики обоюдной, взаимной включенности, которое отличает хорошую методологическую работу от отчужденного внешнего консультирования. При таком подходе методологи должны искренне отождествлять себя с проблемами испытуемых, а испытуемые, в свою очередь, с проблемами общей методологии, т.е. вливаться в число членов методологического движения.


Литература

1. Баранов В.П., Сазонов Б.В. Игровая форма развития коммуникации, мышления, деятельности. Москва, 1988.

2. Карнозова Л.М., Александрова Г.И. "Двутематические ОД-игры по проблемам образования: социокультурный, методологический и игротехнический аспекты". Вопросы методологии 2, 1991.

3. Лефевр В.А. "О самоорганизующихся и саморефлексивных системах и их исследовании". Проблемы исследования систем и структур. Москва 1965.

4. Лефевр В.А., Щедровицкий Г.П., Юдин Э.Г. "'Естественное' и 'искусственное' в семиотических системах". Проблемы исследования систем и структур. Москва 1965.

5. Попов С.В. Идут по России реформы. Москва 1991.

6. Розин В.М. "Методология и философия в современной интеллектуальной культуре". Кентавр 1991.

7. Розин В.М. "Дело чести методологов". Доклад на Седьмых чтениях памяти Г.П. Щедровицкого. 2001.

8. Щедровицкий Г.П. Избранные труды. Москва 1995.

9. Dubrovsky, Vitaly. 1999. "Beyond Duality: From Opposition to Constructive Attribution." Proceedings of the Forty-Second Meeting of the International Society for Systems Sciences. Louiseville, Kentucky.

10. Durkheim, Emile. 1953. Sociology and Philosophy. Glencoe: Free Press.

11. Fisher, Bernice M., and Anselm L. Strauss. 1979. "George Herbert Mead and the Chicago Tradition of Sociology." Symbolic Interaction 2(1):9-25. Part Two: 2(2):9-19.

12. Parsons, Talcott.1968. The Structure of Social Action. New York: Free Press.

13. Simmel, Georg. 1950. The Sociology of Georg Simmel. New York: Free Press.

14. Smikun, Emanuel. 2000. "Timeless Moral Imperatives in Causal Analysis of Social Functioning."  Electronic Journal of Sociology: 5, 1.

15. Sorokin, Pitirim A. 1959. Social and Cultural Mobility. New York: Free Press.



^1. Относительно Мида, Вебера и Парсонса в Избранных трудах ГПЩ есть целый ряд неточностей, что показывает недостаточность освоения материала социологии в ММК. Мы читаем там: "В самом начале столетия М.Вебер, пытаясь определить предмет социологии, ввел понятие о социальном действии, которое он отделял от действия, направленного на неодушевленные объекты <…>, а Дж.Мид в своих лекциях в Гарвардском университете разработал понятие об акте деятельности и рассматривал в свете него все познавательные, психические и социальные феномены [Mead, 1945]. Объединяя эти две традиции, Т.Парсонс в 30-е гг. построил аналитическую теорию социального действия [Parsons, 1937]. И хотя как у М.Вебера, у Дж.Мида, так и у самого Т.Парсонса понятие действия или акта учитывало в первую очередь явления и особенности поведения отдельных людей (и в этом плане недалеко ушло от традиционных представителей психологического бихевиоризма), тем не менее в нем содержались уже отчетливые методологические установки и фиксировались такие элементы человеческого действия <…>, которые разрывали не только узкие рамки бихевиоризма, но и рамки всех наук, ограничивающих себя изучением людей как таковых и их объединений <…> [ГПЩ, с.237]". В действительности, Дж.Мид был в Гарварде только в качестве студента, он никогда там не читал лекций. После аспирантуры в Берлине он провел короткое время в Индиане, а затем всю жизнь читал в Чикагском университете [Fisher, Strauss 1979]. Его Философия акта (1945) - это не лекции, а сборник разнородных, мало связанных черновых заметок найденных у него в письменном столе после его смерти. Там отчасти говорится об акте действия, но в чисто бихевиористском смысле, ничего не имеющим общего с линией социального действия Вебера и Парсонса. В Структуре социального действия (1937) Парсонс не объединял традицию Дж.Мида с традицией Вебера. Он впервые упоминает Мида (очень бегло) в статье 1940 года. Знаменитые лекции Мида опубликованы в его (также посмертно изданной) книге Разум, личность и общество, но там о деятельности ничего нет.


^2. Питирим Сорокин, высланный Лениным на Запад, остро ощутил реальность и теоретическую необходимость социальной стратификации в новых условиях гораздо более тонкого способа социального регулирования человеческих взаимоотношений по сравнению с традиционной российской практикой "давить и не пущать" [Sorokin 1959, с.12-17]: "Любая организованная социальная группа всегда представляет собой стратифицированное социальное тело. Нестратифицированное общество, где существует подлинное равенство членов, это миф, который никогда не был осуществлен в истории человечества <…> Различные попытки уничтожить социальный феодализм были успешными, в лучшем случае, только тогда, когда они смягчали некоторые формы неравенства или меняли одну конкретную форму стратификации на другую <…> Конкретные формы, достоинства и недостатки стратификации количественно и качественно <не>идентичны во всех обществах и во все времена, они конечно различны."


Э. Смыкун  

"Когда в 1965 году я впервые попал на семинар на Моховой и увидел там совершенно необычные одухотворенные и просветленные лица людей, взволнованно говоривших о системе и деятельности, я даже подумал сперва, что это смелые и умные заговорщики-декабристы, занимающиеся в иносказательной форме подпольной антисоветской деятельностью, "пока сердца для чести живы". Конечно, это впечатление быстро стиралось в ходе ознакомления с настоящими интеллектуальными проблемами ММК и его языком, но оно никогда полностью не изгладилось. Г.П.Щедровицкий был для меня лучом света в темном царстве..."

Э. Смыкун


E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх    

  www.circle.ru