Философия / Методология в России


   

   
   Философия / Методология в России


   

   

Рафаэль. Афинская школа (фрагмент).


   Философия / Методология в России


   

   
  Архив ММК Методология в России Новости
  Библиотека Frontier 
Personalia Кентавр Дискуссии    Аттракторы Reflexum

Дискуссия
Наука и методология

"…Мы не можем ответить на вопрос, в чем
разница между научным и методологическим
мышлением - к ответу на него мы только
стремимся, но это не мешает нам достаточно
четко различать разные формы и стили мышления".

Г. П. Щедровицкий, 1973 г.    


От автора: Последние публикации С.В. Попова [7-9 и др.] тесно связаны с моей работой, и я собирался написать в "Кентавр" о своем отношении к ним, когда на сайте "Методология в России" появилась статья Э.М. Смыкуна. Не могу сказать, что солидарен с его позицией: мне ближе идеи, развиваемые Поповым. Но поворот темы, приданный ей Э. Смыкуном, очень интересен, и я постараюсь вписаться в начавшуюся дискуссию. Не надо только понимать это выступление как направленное в защиту Попова. Ему адвокаты не нужны, а у меня здесь собственные интересы.

P.S. Нижеследующий текст получился сильно "разлапистым": с множеством смысловых ответвлений и отростков. В контексте дискуссии я их не обрубаю, но хотел бы для удобства читателей сразу выделить основную мысль, которая видится мне по завершении работы. Она состоит в том, чтобы расширить рамки обсуждения и использовать возникающие при этом дополнительные возможности осмысления и модификации своих представлений по части разграничения и соотнесения науки и методологии. Я имею в виду рамки взаимоотношения мира "живого" мышления и деятельности с миром превращенных форм, "искусственного" и "естественного", соотношения методологии и практики. Особую роль тогда приобретают теоретизирование и теории, которые вовсе необязательно мыслить по типу естественнонаучных, поскольку они не предполагают оестествления своих объектов. В указанных рамках мне видятся среди прочего лишь частично перекрывающиеся сферы науки и теоретизирования.


Введение

Вопросы, касающиеся "знаниевого обеспечения проектов социального действия" (в терминологии Э. Смыкуна), с одной стороны, и проблематика самих этих действий, с другой, - это, собственно, круг моих интересов последних лет. Понимая специфику общества, я тем не менее пытаюсь ставить вопрос шире и говорить об обеспечении (кстати, не только знаниевом, но - шире - интеллектуальном) общественно важных (т.е. направленных не только впрямую на общество) преобразований и о самих этих преобразованиях. Касательно второй стороны дела - проблематики общественно важных преобразований, или "общественных изменений" (включая их аксиологические аспекты) в связи со статьями С. Попова в "Кентавре" - я надеюсь высказаться специально. Здесь же попробую, соотносясь с позициями С. Попова, Э. Смыкуна и точками зрения других участников разворачивающейся дискуссии, сформулировать собственные взгляды, касающиеся первой стороны дела. Я их и раньше не утаивал, но самому полезно систематизировать (а, следовательно, и переосмыслить) высказанные в разных ситуациях суждения, да и опубликованы они по большей части в изданиях, методологами не читаемых: передо мной стояла задача популяризации методологии вне методологического сообщества 1. Теперь, напротив, я хочу, воспользовавшись удобным случаем, представить коллегам промежуточные результаты своего движения.

Вместе с тем в нижеследующих соображениях видится мне и более общий смысл. С.В. Попов - притом, что, на мой взгляд, он движется в русле идей и в традиции ММК, - предлагает глубокие нововведения в сфере общественной мысли. Специфика ситуации видится в том, что происходит это в условиях, когда "старые", ставшие для учеников и последователей Г.П. Щедровицкого уже классическими методологические новации далеко еще не встроились в культуру, не оестествились и не банализировались. (О чем свидетельствует и статья Э.М.Смыкуна.) Поэтому судьба всех этих идей во многом зависит от того, в каком направлении и как будет идти их дальнейшая проработка, как они стыкуются друг с другом, где и как найдут свое применение, как будут вписываться в исторически складывающиеся формы рефлексии и осмысления нашего мира, изменяя их и меняясь при этом сами.

Немаловажную роль здесь будет играть, в частности, стыковка представлений о возможных преобразованиях в обществе (С. Попов называет их "общественными изменениями", они и являются предметом его специального интереса) с представлениями о преобразовательной деятельности в мире природы - первой, второй, а теперь, может быть, и третьей [8, с. 5] 2, - где мы тоже нередко сталкиваемся с "эффектом Черномырдина". И здесь многое надо менять. При этом большая часть подлежащих модификации систем вообще не может быть однозначно отнесена к миру природы или миру общества. Как правило, мы имеем дело с кентавр-системами. Придя в методологию из сферы проектно-изыскательских работ, я двигался во многом от связанной с ними ситуации, от традиционной инженерии, но пытался построить обобщающие представления в рамках CМД-подхода. То, что у меня на сегодняшний день получается, кажется, неплохо стыкуется с идеями Попова. Но об этом лучше судить читателям.


Контекст дискуссии

Если попытаться сразу взять быка за рога, то я сказал бы, что, в моем понимании, Попов и Смыкун говорят о разном: первый о крупных общественных преобразованиях, их механизмах, обеспечении и реализации; второй - о "нормальной" жизни, где, конечно, тоже что-то время от времени меняется, однако господствует не только советский, но более общий принцип "все усовершенствовать, ничего не меняя" (еще один "принцип Питера"). Многие помнят байку Г.П.[Щедровицкого], в которой он приписывал формулировку этого принципа тогдашнему председателю ГКНТ. Может, так оно и было, гениальный, значит, был председатель: на уровне Черномырдина формулировал. Но я думаю, что это принцип любого застойного общества, а в каком-то смысле все стабильные общества застойны: где проходит граница, разделяющая застой и стабильность, - это еще вопрос при том, что "устойчивое развитие", видимо, не более, чем очередная утопия [19] или, если угодно, общественный идеал. Я не исключал бы и такого их понимания, согласно которому стабильностью называется застой в условиях благоденствия ("общество потребления"), а застоем - стабильность в нищете и убожестве.

Так или иначе, пожив немного в Израиле и глядя из Иерусалима на окружающий мир (мир, естественно, тот же, но выглядит он отсюда иначе, чем из Москвы, и сама возможность взгляда с другой колокольни важна), я думаю, что оплотом "стабильности" (или застоя?) являются так называемые развитые, или цивилизованные страны. Поэтому позиция Э. Смыкуна, давно живущего (и, видимо, хорошо адаптировавшегося) в Америке, совершенно естественна и закономерна 3. Так же естественна и закономерна позиция С. Попова: России нужны глубокие преобразования. (Как они нужны были и СССР во времена становления и развития CМД-методологии, но разница состоит в том, что в Советском Союзе их не могло быть, - когда они начались, система развалилась, - а в России они идут, и потому, я надеюсь, Россию ждет другая судьба.)

Второе (а по важности, может быть, первое) различие в их позициях состоит в следующем. Предложения С. Попова рождаются из рефлексии, обсуждения опыта и проблем собственной практической деятельности. Имея в виду контекст российских реформ, он разрабатывает методы и средства, недостающие прежде всего для успешного осуществления общественных изменений, которые он же инициирует или в которых активно участвует, например, в области подготовки управленцев. При этом один из его важнейших тезисов я понимаю так, что интеллектуальное обеспечение общественных изменений не может быть сведено к знаниевому. Для успеха дела одних знаний недостаточно: помимо прочего нужны еще схемы, которым приписывается внеэпистемологический статус. Что касается Э. Смыкуна, то можно только предполагать (он ничего не пишет о своей истории и собственной практике), что развиваемые им соображения лежат в русле его научной работы и (или) научных интересов. Он и вопрос-то ставит не об (очень разных) условиях успешности социального действия, а исключительно об их знаниевом обеспечении. Характерно, что его возражения нацелены на выпад С. Попова против общественной науки: Попов ведь не выступает против знаниевого обеспечения как такового. Так что речь у Э. Смыкуна идет фактически даже не о знаниях вообще, а только об одном их типе - научных знаниях, и становится понятным, почему он ориентирован не на обогащение своего опыта (естественно, частного и частичного, как у всех), а на вклад в науку. На сверхценность науки для Э. Смыкуна обращает внимание и Г. Копылов.

Как отмечает в своей рецензии В. Головняк, у Э. Смыкуна нет "реалий, в которых живут и действуют авторы тех [методологических] текстов, на которые он ссылается". Поэтому он все понимает неправильно. "Это, на мой взгляд, - продолжает В. Гловняк, - еще одно подтверждение того, что для понимания и осмысления жизненной ситуации нужно жить и действовать внутри нее, и попытка работать с текстами такого осмысления как с текстами научных публикаций (т.е. по-научному) абсолютно бессмысленна". Я солидарен с последним суждением - действительно, зачем же работать с ненаучными текстами как с научными? - но основной тезис Головняка кажется мне полемическим перехлестом, за которым стоит (но не называется своим именем) широко известная проблема межкультурной коммуникации. Кстати говоря, если предположить, что рецензент прав, то и цена его рецензии невелика: он ведь тоже мало что может понять в отношении к текстам находящегося в иной жизненной ситуации Э. Смыкуна. Короче говоря, с основным тезисом В. Головняка я не согласен, да и не нравится мне мир, разделенный на непроницаемые для понимания клетки разных "жизненных ситуаций". Не знаю, как он устроен "на самом деле", но вижу достойную цель в обеспечении (хотя бы в данном случае) взаимопонимания. В связи с этим, имея в виду проблематику интеллектуального обеспечения преобразований, мне надо вернуться к старой проблеме [26, с. 294 и др.] и, прежде всего, уяснить, в чем разница между научными и "ненаучными" методами, наукой и методологией, как мы будем проводить границу между ними, как будем представлять себе их места и функции в мире мышления и деятельности. Естественно, я не могу предложить (по этому поводу) ничего больше своей версии ответа.


Наука, методология и теория

В этом направлении я и постараюсь направить свои усилия с учетом, естественно, необходимости озаботиться прежде всего собственным пониманием. Выше я представил свое видение культурно-исторического контекста рассматриваемых позиций, но при этом мне не ясно, как Э. Смыкун представляет себе методологию.

На метафорическом уровне я уподобил бы методологию навигационной системе, позволяющей, ориентируясь по ситуации, прокладывать "пути в незнаемое". (А скорее, даже в "незнаемом": Г.П. любил в связи с этим вспоминать "зону" А. и Б. Стругацких.) Так назывались в свое время сборники популярных статей о достижениях науки, но наука занимается как раз познанием: составляет, так сказать, карту местности, становящейся при этом знаемой. Изменчивая и неуловимая материя ситуации превращается во вполне определенные обстоятельства: места, времени, образа действий. После этого можно двигаться без опаски, находя дорогу по карте, и особые навигационные системы вроде методологии становятся ненужными. Они нужны там, где наука еще не успела сказать своего веского слова, или попросту бессильна. (Аборигенам научного мира довольно трудно объяснить, что в 99 случаях из 100 наука именно бессильна.)

Функциональное и содержательное различение методологии и науки можно провести, апеллируя к категориям деятельности и мыследеятельности. В свое время, обсуждая в хорошей компании вопросы обеспечения (в отличие от обоснования) деятельности, мы констатировали, что "главной особенностью методологического и организационного обеспечения [в ряду других его типов] является то, что оно необходимо для осуществления всякого рода преобразований. Стабильно функционирующая система деятельности не требует методологического обеспечения: оно "растворяется" в знаниях, нормах, законах, организации деятельности". "И наоборот: во вновь формируемых системах деятельности методологическое обеспечение занимает место нормативно-методического… и отчасти знаниевого и информационного, которые, как правило, оказываются недостаточными" [17, с.61].

За кадром этого рассуждения у меня стояла картина (до сего времени не опубликованная) жизненного цикла деятельности (Д) - мыследеятельности (МД) с соответствующими процессами артификации Д и оестествления МД, отмирания ее мыслительной компоненты. Проецируя сказанное выше на эту картину, я говорил бы о соприродности методологии с мыследеятельностью и готовых знаний с деятельностью. Кому-то это покажется банальностью, кому-то тезисом спорным, но мне эта нехитрая максима здорово помогает, в том числе и в данном случае. Потому что, говорю я теперь, в условиях стабильности, коли они туземцев устраивают, вся эта наша методология задаром никому не нужна, а нужна она только знаменитым акоффским неудовлетворенцам, набравшимся, как говорил Г.П., окаянства что-то искусственно в своем мире преобразовывать. То бишь управленцам "третьего типа" (по С. Попову [6]), политикам ("позитивным" политикам в отличие от "негативных" в смысле М. Вебера [30]) и предпринимателям (в понимании И. Шумпетера [24], т.е. в отличие от бизнесменов). Неслучайно после каждого типа МД приходится пояснять, что имеется в виду: "в жизни" все это склеено и морфологически неразличимо.

Надо заметить, что, считая себя учеником Г. П. Щедровицкого, я полагаю своей первой ценностью развитие (или опять же соприродную развитию МД), но, будучи учеником нерадивым и не молодым, очень ценю при этом стабильность в жизнедеятельности. (Судя по китайскому проклятью - "Чтоб ваши дети жили в эпоху перемен!" - я здесь не одинок.) Применительно к упомянутым обстоятельствам нашего времени из этого следует, что мне трудно выбирать между бурными преобразованиями и спокойной жизнью. С этим (как, впрочем, и с многолетними научными занятиями), думаю, связана моя антиметодологическая склонность к теоретизированию. "Антиметодологическая", сказал бы я пока, потому что - в духе аристотелевского различения практического ("фронезис") и теоретического ("эпистемэ") знания - дополнил бы обычное противопоставление методологии и науки обсуждением соотношения методологии и теории, как разных форм обеспечения практики.

Если иметь в виду идеал естественнонаучной теории, теория, как таковая может быть релевантной в той мере, в которой описываемые ею процессы и явления могут быть представлены как естественные. Формальных ограничений для такого представления вроде бы нет, но есть ограничения смысловые. Абстрактно, "вообще" можно представить естественными (как и искусственными), видимо, любые процессы и явления: я в свое время пытался показать это, резюмируя по-своему обсуждения данной темы на семинарах Г.П. в СНИО и на играх середины - конца 1980-х г.г. (10, с. 42-50)4. Но, как только речь заходит о мышлении и деятельности (в т. ч., о преобразовательной деятельности, о "социотехнических действиях"), в особенности осуществляемых актуально, "здесь и теперь", их теоретическое описание, основанное на оестествлении и объективации, в значительной мере теряет смысл. Причины достаточно понятны: это в науке мы можем рассуждать о ценностях, целях, средствах и других атрибутах человеческой активности как неких абстрактных объектах и даже о законах их жизни (поскольку представляем их "естественными"), но какие цели поставить мне в конкретной ситуации (да и как эту ситуацию прорисовать), какие средства выбрать и т.п. (все это, обратите внимание, искусственно-технически!) - отвечать на такие вопросы "вообще" невозможно в принципе, а о конкретной ситуации научная теория ничего не может сказать поскольку она принципиально "объективна": внеситуативна и бессубъектна [5]. Кстати, если так понимать обвинения в отрыве от жизни, адресованные ученым теоретикам, следует признать их резонными (раньше я этого не понимал), но в теоретизировании мне видятся и другие смыслы. К ним мы еще вернемся.

Методология, напротив, как раз и акцентирует внимание на конкретных ситуациях, на том, что (и как) мне делать "здесь и теперь". В отличие от (научной) теории она не противостоит практике, а выступает в качестве ее компоненты (или наоборот?). Не зря же Г.П. настаивал на идее симбиотического развития методологии с различными сферами практической деятельности. Методологии всерьез уже не предъявишь обвинений в "отрыве от жизни" (в указанном выше смысле). Возможно, при этом следует говорить об особой "методологической практике". Если раньше такой практикой были ОДИ, то теперь я бы сказал, что практикой методологии должны становиться (и вроде бы становятся фактически) реформы и занятия из приведенного выше (с. 6) набора типов МД: особым образом понимаемые оргуправление политика и предпринимательство. Это своего рода выход из лаборатории в жизнь. Методология постепенно занимает свое, так сказать, законное место специфического интеллектуального обеспечения преобразовательной деятельности.5

Вернемся к науке. Итак, машина науки производит знания и такие системы знаний, как теории. (При этом классическая наука претендует на истинность производимых знаний, а, следовательно, и на их вечность.) Только в этом - вовсе не имевшемся в виду - смысле наука в соответствии с памятным слоганом и является "непосредственной производительной силой общества". В остальном она была и остается как раз опосредованной: опосредование происходит за счет употребления в деятельности указанных продуктов науки и ее превращенных форм - научных знаний и теорий. Понятно, их можно употребить, а можно и не употреблять (знаменитая советская проблема "внедрения"), можно употребить по назначению, а можно и вопреки оному. К тому же "наука всегда есть наука о свершившемся". "Наука нужна, чтобы законсервировать сложившееся положение дел, поскольку научное знание всегда есть оправдание, обоснование тех структур, которые сложились, узаконивание их". "А (как бы специально для Э. Смыкуна - М.Р. ) общественные науки, по-видимому, еще не науки" - все это Г.П. говорил двадцать лет назад [27, с.307].6

Последний тезис я понимаю так, что в общественных науках еще не произошло разделения собственно науки (исследующей идеальные объекты), аналитики (имеющей дело с феноменальной данностью) и методологии (призванной среди прочего идеальные объекты строить). С. Попов между прочим как раз и занимается аналитикой и построением идеальных объектов. При этом выясняется, что "общественные объекты" суть особые "живые" объекты, обладающие рефлексивностью, активностью, способностью к целеполаганию и организации [8, с. 6-7], которые в силу таких их свойств "невозможно рассматривать с позиции теоретика". Такое утверждение кажется слишком сильным. Я бы сказал так, что оно может быть справедливым применительно к субъектам, по отношению к каковым невозможна операция объективации, но, уж коли речь идет об объектах, то почему же? Другое дело, что общественные объекты (в указанном понимании), поскольку они не поддаются оестествлению, не могут служить объектами теоретизирования и исследования естественнонаучного типа. Из этого следует, что общественные науки в точном смысле слова, если сформируются, то будут строиться принципиально иначе. (Но это не единственно возможный сценарий: мы еще рассмотрим другие возможности.)

В противоположность науке "машина методологии" ориентирована на будущее, она работает на развитие, обеспечивает движение по новым путям, а не по заранее известным дорогам. Соответственно она не порождает научных теорий (их место занимает анализ и описание конкретных ситуаций, либо придется говорить - и я к этой теме вернусь - о теориях иного типа), а производимые ею - в расширительном смысле - знания в отличие от научных ситуативны и привязаны к определенным позициям. Поэтому применительно к ним, по идее, не возникает проблемы "внедрения". С. Попов когда-то удачно назвал такие знания одноразовыми. Другое дело, что ситуация ситуации рознь, и, если речь идет о культурно-исторической ситуации, то "одноразовые" знания могут оказаться востребованными не один раз. (Здесь, кстати, и возникает вопрос о теориях иного рода). Существо вопроса я вижу в том, что, как уже говорилось, методология непосредственно сочленяется с практикой. При надлежащей организации дела она оказывается, действительно, едва ли не "непосредственной производительной силой" преобразований7 . В этой ситуации, если я правильно понимаю С. Попова [8], знания должны быть дополнены (если не заменены) схемами.

Подводя промежуточные итоги, я напомнил бы, что методология имеет дело с живым мышлением и деятельностью, в то время как удел науки - рискну утверждать - исследование и теоретическое описание их ставших, превращенных форм. А если "на самом деле" это не так, то такова мыслимая граница между ними, таким образом можно провести границу между методологией и наукой. Подобное представление хорошо увязывается с различением деятельностного и натуралистического подходов. Вписывается в него и хорошо его иллюстрирует известный тезис Р. Коллингвуда о невозможности понимания психологии как науки о духе (хотя сам Коллингвуд руководствовался другой логикой). Более того: сфера духа (если отправляться в ее толковании от идей Макса Шелера) вообще оказывается тогда "подведомственна" скорее методологии, чем науке, хотя, как известно, дух дышит, где хочет.

Разумеется, демаркацию науки и методологии можно мыслить и иначе. Никакой "естественной" границы между ними, которую "науковедение" могло было бы установить научными методами, не существует, а как она пройдет, зависит от самоопределения и самосознания научного и методологического сообществ, их мощности и "длины рук" их реализационных структур8. Аналогичным образом можно было бы ставить вопрос по части статуса "наук о духе". Имея в виду среди прочего эту классическую проблему, стоило бы не только исследовать и описывать, как устроен мир науки "на самом деле" - он ведь устроен так, как это исторически сложилось [3], - но обустраивать его сообразно нашим представлениям. И притом, может быть, не "навеки" (как это мыслилось в рамках приснопамятной "научной картины мира"), а до тех пор, пока эти самые представления не сменятся вместе с текущей культурно-исторической ситуацией…Это, кстати, пример общественно важных (хотя и не общественных) изменений.


Суть разногласий

Теперь я могу отнестись к лобовому столкновению Смыкуна с Поповым: то ли знания, производимые общественными науками, вместе с их многочисленными производителями это "раковая опухоль" [7, с.59], то ли, как полагает Э. Смыкун, конституирующий элемент экспертизы и "соответствующего рационального (т.е. общественно-научного) обоснования" социотехнических действий. На мой взгляд, научные знания вообще не затем нужны. Вслед за Г.П. я повторил бы, что наука, в том числе и общественная, изучает и объясняет то, что есть, - строит модели, вырабатывает новые знания, строит теории, описывает закономерности происходящего - и дает прогнозы9. Если предполагается что-то наличное усовершенствовать, модернизировать, оптимизировать (скажем, налоговую или избирательную систему), то можно - и даже нужно - задействовать научные знания, а вот, если мы попадаем в проблемную ситуацию, когда, как в постсоветской России, надо ввести институт выборов вместо привычной системы голосования или институт налогообложения вместо "вычетов из зарплаты" (молодежь вряд ли поймет даже это выражение), то в таком случае от науки проку мало. Все хорошо на своем месте.

Науке, конечно, известно, как устроены избирательные системы или системы налогообложения "вообще", чем они отличаются друг от друга в разных странах, где они есть, но что следует из этого применительно к стране (и культуре), где ничего подобного нет? Наука в принципе не может сказать, что и как нам надо делать в данной ситуации, "здесь и теперь". Из этого следует, по-моему, необходимость обратиться к методологии для обеспечения особого анализа ситуации (изысканий), проектирования, программирования и выращивания соответствующих собственных институциональных нововведений (участия в их становлении, по С. Попову), а отнюдь не копирование известных образцов по научной методике МВФ, т.е. примерно тот круг вопросов, которые по-своему и обсуждает С. Попов в серии работ, вызвавших нашу дискуссию. При этом, повторю, его внимание сосредоточено на специфике общественных изменений в отличие от изменений в природе (как первой, так и второй). Подробнее об этом я собираюсь написать специально. Пока же я присоединился бы к Э. Смыкуну, который пишет, ссылаясь на В. Проскурнина: "Если это унаследованный (или скопированный) общественный институт, а не продукт живого процесса институционализации, мы получаем не более чем превращенность или даже превратность идей социальной свободы и справедливости (вообще говоря, любых идей.- М.Р. ) в рамках той или иной готовой институциональной формы".

Как говорилось в старом анекдоте, "и ты, Сара, права!"10. Но как уживается этот тезис с традиционной (т.е. претендующей среди прочего на универсальность) научно-проектной идеологией?! Кстати сказать, "научное обоснование проектов" (или целеполагания), несмотря на затертость этого выражения, - оксюморон: достаточно того, что проекты субъективны и ситуативны, наука же объективна и универсальна. Не это ли обстоятельство стоит за известной инвективой сатирика в адрес науки, освещающей своим светом то, что начальству угодно? Кстати ведь множество проектов (в том числе и "обычных", технических, и не только в СССР), имевших вполне добропорядочное научное обоснование, оказывались впоследствии, мягко выражаясь, неэффективными. И "научная экспертиза" не помогала.11

Хотя мой опыт участия в общественно важных преобразованиях много меньше, чем у С. Попова, по этому поводу вспоминается замечательный случай. Лет десять назад мы с М. Ойзерманом проводили оценку воздействия на окружающую среду (в данном контексте можно считать, что общественную экспертизу) планировавшегося строительства гостиницы в районе трех вокзалов в Москве. Вполне добротный и научно обоснованный согласно строительным нормам и правилам (СНИП) проект обсуждался с местной общественностью, представленной в основном пенсионерами. Разговор вертелся вокруг вопросов совершенно ненаучных и вроде бы несерьезных: где я теперь собаку выгуливать буду, а у меня вид из окна будет испорчен, а что за публика будет в этой гостинице, - не будут ли там проститутки крутиться? Чем дурее казались замечания, тем труднее было переосмыслить их и привести в форму, понятную проектировщикам. Тем не менее, после того, как все эти соображения были тщательно проанализированы, продуманы, систематизированы и переданы им, проект… преобразился. Я уж не помню подробностей, но гостиничный комплекс был перекомпанован, развернут фасадом на другую улицу и т.п. Не было ни науки, ни шаманства, а была организация коммуникации между местными жителями и проектировщиками. Такая ненаучная методика (по части методик см. [28, 29])12.

Вернемся еще к процитированной раньше фразе Э. Смыкуна. Очень меня занимает, что такое "рациональное, т.е. общественно-научное обоснование" социотехнических действий. Видимо, "общественно-научное" происходит от "общественных наук". Так или иначе, но за этими словами стоит явное отождествление рациональности и научности. Разумеется, право Э. Смыкуна работать в рамках "научной рациональности", но тогда я должен присоединиться к В. Головняку и даже усилить его тезис: ни в какой жизненной ситуации, - включая и свою собственную, - работая в этих рамках, разобраться невозможно, поскольку жизненные ситуации не естественны, а будучи оестествлены и объективированы, перестают быть жизненными (и ситуациями). Анатомировать, как известно, можно только труп. Что же до рациональности, то, даже не вспоминая богатой истории представлений об этом предмете, надо заметить, что научная рациональность - не более, чем один из ее многих ныне бытующих типов [16,20].


"Методологические теории"?

Здесь самое время поговорить о методологических теориях, но сперва маленькое отступление. Лет десять назад у нас с М.С. Хромченко был так и не завершившийся спор: надо ли, - такова была позиция моего оппонента - понимать методологию только как систему методов и средств (я бы добавил: преобразовательной деятельности), либо сверх того она имеет еще и существенную мировоззренческую компоненту. Я по сию пору придерживаюсь второй точки зрения, которая и связана напрямую с "методологическими теориями". В моем понимании выстраивается своего рода цепочка: от одноразовых знаний на одном конце до мировоззрения на другом. Отдельные звенья этой цепочки соотносятся с разномасштабными ситуациями13. Мне уже довелось где-то соотносить трактовку деятельностной, социокультурной и культурно-исторической ситуаций с соответствующими элементами схемы воспроизводства деятельности и трансляции культуры (вплоть до целого ее "этажа" - или "шага", "такта": кто к чему привык, - включая механизм учета опыта). В последнем случае разные "этажи" могут интерпретироваться как представляющие разные культуры (отсюда проблемы отцов и детей, церкви с еретиками), и для их носителей ситуативные, временные нормы, представления, знания и теории оказываются в некотором смысле (локально) мировоззренческими. (Вспомним "жизненные ситуации" В.В. Головняка.)

Они отличаются от классических естественнонаучных - и, кстати, религиозных - тем (не говоря, разумеется, о содержании), что, по идее, не претендуют на всеобщность, истинность и вечность. В этом я вижу специфику современного миро-воззрения, и такой поворот темы приобретает особый интерес применительно к идее множественности миров [2,3,4]. Здесь возникает "объемлющее" мировоззрение как воззрение на "мир миров" (М. Гефтер) из определенного мира, даже определенной точки (локализуемой в результате самоопределения), под определенным углом зрения, а не "вообще". Собственно, и классическое научное мировоззрение таково, но его сторонники объективируют и абсолютизируют свою частную позицию, полагая свои взгляды единственно верными, а свои методы работы универсальными. Хотя эти претензии, строго говоря, безосновательны, именно они придают естественнонаучному мировоззрению силу религиозного учения.

Что касается ситуативных, методологических теорий (насколько такое представление правомерно), то необходимость в них появляется при подготовке и реализации крупных преобразований, требующих самоопределения в социокультурной или культурно-исторической ситуации. Такая работа требует не только собственно знаниевого обеспечения, но предполагает пересмотр более глубоких оснований, да и объем востребуемых при этом знаний очень велик. С другой стороны, такое интеллектуальное обеспечение может задействоваться многократно, например, при подготовке различных реформ в современной России или при проведении общественных экспертиз различных программ и проектов. В этих условиях и происходит формирование методологических теорий, например, теории реформ или теории экспертизы.

При систематическом развертывании этой темы можно было бы обсуждать разные типы теорий (и теоретизирования): естественнонаучные, конструктивно-технические, философские, методологические. Методологические теории, на мой взгляд, представляют принципиально иной тип теорий, нежели наиболее проработанные и привычные нам естественнонаучные. Как и современное мышление вообще (см. сноску 5), методологическое теоретизирование ориентировано не на поиск истины, а на развитие. Сообразно своему ситуативному самоограничению методологические теории не претендуют на описание законов мышления и деятельности, природы и общества, а потому могут с равным успехом работать как с естественно, так и с искусственно представляемыми объектами, а так же с объектами-кентаврами. Между прочим, в той мере, в которой современная наука отходит от указанных выше претензий (а в гуманитарной и вообще "постнеклассической", по В.С. Степину, науке такие тенденции просматриваются), я готов работать с ее локальными - в указанном смысле - теориями. Другой вопрос, остаются ли они при этом научными [21, с. 12]14, и остаются ли теориями, - добавил бы я теперь. Выразительная ситуация складывается, например, с политологией, если трактовать ее (как следовало бы - вопреки бытующим определениям - по смыслу дела) прежде всего в качестве науки (?) о политическом мышлении и деятельности. В этом случае она (как, скажем, и теория управления) превращается буквально в раздел методологии. Поэтому я говорил бы не о науке политологии, а, скорее, о соответствующей методологической теории.

Методологические теории ориентированы не на естественное, а на искусственное развертывание в будущее, т.е. не на прогнозы, а на проекты и программы, на мыслительные представления и осуществление "общественных изменений". Соответственно для методологических теорий в отличие от научных важна не истинность "вообще", а релевантность ситуации, в которой они должны обеспечить наши действия15. При этом они оперируют не со знаниями (или не только с ними?), но с категориями, понятиями, идеальными типами, онтологическими картинами, схемами и другими разнообразными предшествующими знаниям, "дознаниевыми" организованностями мышления [26, с. 348]. Похоже, что именно схемы для них специфичны. В связи с этим методологические теории не могут иметь предметной организации. Подобные теории обогащают арсенал наших средств, но даже от методологических теорий не следует ждать разрешения проблемных ситуаций. Эти теории помогают разобраться в ситуации и поставить проблемы, структурируют пространство самоопределения, задают рамки возможных решений, т.е. делают в данном случае много больше, чем теории естественнонаучного типа, - но решение, естественно, остается за нами.

В этом ключе, кстати, я бы переосмыслил предложения нобелевского лауреата Г. Саймона по части "наук об искусственном" [22]. Одно дело - исследование превращенных форм, оестествленных искусственно-технических объектов (независимо от их природы: от машин и механизмов до знаний, понятий или общественных институтов) и законов их функционирования (чем и подобает заниматься техническим наукам в точном смысле слова), а совсем другое - изучение и описание процессов их порождения, формирования (проектирования, изготовления или выращивания) и последующего задействования в мышлении и деятельности16. Возможные теории изысканий, экспертизы, проектирования или планирования и т.д. - будь они разработаны, - по-моему, стали бы типичными методологическими теориями в указанном смысле. В этом направлении мы с коллегами и начинали двигаться еще двенадцать лет назад, и, если наши статьи того времени во многом устарели, то сама задача остается вполне актуальной.

С этой точки зрения, С.В. Попов разрабатывает возможную методологическую теорию осуществления общественных изменений (и общественной экспертизы, в частности), а не проект социального действия, как считает Э. М. Смыкун17. И здесь еще тоже придется специально разбираться не только с наукой, но и с особенностями разных типов прожективно-аналитической деятельности, возникающими применительно к общественным изменениям. Пока что мне кажется, что аналитика (изыскания и экспертиза, авторский надзор и мониторинг, историческая реконструкция и анализ) более или менее сохранит привычный нам смысл и в этом случае; но если применительно к обществу проблематизируется сама идея проектирования (в т. ч. и оргпроектирования?), серьезные перемены могут произойти с другими типами прожективного мышления и деятельности. Непонятно между прочим, как следует квалифицировать упоминавшиеся опережающие мыслительные представления "общественных изменений"? Главные же отличия касаются не предварительной проработки и развертывания замыслов, ценностей и целей преобразователя, а организации действий по их претворению в жизнь, того, что до сих пор называлось реализацией или исполнением замысла (концепции или проекта) не на бумаге, а непосредственно в материале.

В рамках моих представлений, сложившихся по этой теме ранее [11, с. 24; 15], концепция Попова относится к несуществующей теории реализации (призванной отвечать на непривычный для России вопрос "Как?" действовать) в отличие от также воображаемой теории преобразований (которая должна отвечать на классический вопрос "Что?" делать) и множества научных теорий, рассказывающих об устройстве нашего мира "вообще" и "на самом деле" ("Как устроен мир?"). Мне кажется, что, если специализировать последний вопрос и обсуждать устройство мира не "вообще", а применительно к первым двум вопросам [11, с. 18-19], то мы получим конструктивный ход к представлению о множественности миров, а заодно и к проработке категории "реальности". Ибо в рамках CМД-подхода реальность вторична по отношению к реализации: реальность там, где реализуются наши замыслы.18


Наука и теория в рамках методологической работы

В целом мне представляется картина двух особых организованностей в рамках методологической работы - науки и теоретизирования - которые, каждая по-своему, опосредуют взаимодействие методологии и практики в тех случаях, когда прямое взаимодействие почему-либо затруднено. Эта картина восходит к тридцатипятилетней давности схеме Г.П. Щедровицкого и В.А. Дубровского, где речь шла о естественной и деятельностно ориентированной науке [28]. За прошедшие годы выяснилось, что возможности науки о мышлении и деятельности именно в силу иррелевантности их естественного представления весьма ограничены. Здесь я и пытаюсь обсудить некоторые связанные с этим последствия.

Естественно, методология задает и новый, непривычный взгляд на науку в целом. Наряду с ограничением экспансии естественнонаучного подхода и локализацией мира науки ее стройное здание, ничуть не теряя в стройности, переворачивается (в смысле прикладности - фундаментальности) едва ли не буквально вверх ногами [12], и вся система, известная под названием "наука и жизнь" переосмысливается и приобретает неожиданные и даже парадоксальные для традиционного взгляда черты19. При этом надо еще специально разбираться, что в новой системе решения проблем и выработки знаний сохраняет характер науки, а что вернее числить по ведомству методологии.

Последняя оговорка существенна: ведь и до сих пор лучшие представители науки, начиная с Галилея, занимались и занимаются не столько наукой в точном смысле слова, сколько методологией [26, с. 349]. П. Бергер и Т. Лукман, на которых ссылается Э. Смыкун - не последний пример такого рода: социальное конструирование реальности - это еще не наука (и больше, чем наука). Кстати говоря, знаменитые научные революции Т.Куна в этом контексте следует понимать как периоды господства методологического мышления над научным20. Чем мы в итоге обязаны собственно науке, а что связано с другими формами организации мыследеятельности, мы поймем, когда различение науки и методологии будет проработано, положено на материал и войдет в культуру. Пока же, если иметь в виду естественную науку с ее неудержимой экспансией, Р. Коллингвуд в значительной мере авансом дал неплохой эскиз такого понимания. Еще в 1939 г. он писал, что в условиях "слабого контроля над человеческой ситуацией" "царствование естественных наук в кратчайший срок может превратить Европу в пустыню, населенную йеху" [1, с. 374].

Важным результатом методологического анализа науки (имеющим самое непосредственное отношение к "контролю над человеческой ситуацией") явилось упоминавшееся вскользь различение объектно и деятельностно ориентированных исследований, получивших наименование соответственно НИР-1 и НИР-2 [28, 6]21. Пока и насколько НИР-2 и примыкающие к ним общественные науки функционируют в традиции естествознания, я присоединился бы к их оценке, данной С. Поповым. Но хотя бы упомянутые имена (Коллингвуда, Бергера и Лукмана), не говоря уж о многих других, которыми можно было бы пополнить список (в том числе и упоминаемых Э. Смыкуном в качестве лучших умов Запада Ролсе, Уолцере, Фуко, Хабермасе), говорят, что эта традиция - не единственная.

Иными словами, в данном контексте различение НИР-1 и НИР-2 представляется мне недостаточным. Наряду с объектной и деятельностной ориентациями - и ортогонально к этой паре - следует еще различать собственно научные исследования и соответствующие теории оестествленных и объективированных превращенных форм (если говорить о мышлении и деятельности, то, допустим, исследования разных форм ментальности) и методологические теории как особые ситуативные системы "дознаниевых" организованностей мышления и "многоразовых" знаний, относящихся к мышлению и деятельности в ситуации "здесь и теперь". К числу последних, повторяю, я отнес бы и развиваемые С.В. Поповым представления о методологии общественных изменений в современном цивилизованном мире. Ибо вопрос об их отнесении к другим мирам и другим социокультурным ситуациям (в частности, к "мирам-ублюдкам второго типа", по Копылову: Ираку или Северной Корее, не говоря уже о мирах прошлого) надо обсуждать специально.

Так или иначе, пути дальнейшего развития общественных наук (?) являются предметом многочисленных дискуссий. Методологии еще предстоит сказать свое слово по этому поводу, ибо все сказанное выше - не более, чем моя сегодняшняя точка зрения в рамках текущей дискуссии. Да и она требует развертывания и систематического изложения. Среди прочего здесь должен быть проработан вопрос о статусе общих методологических теорий наподобие теории деятельности. Пока я вижу в них предельный случай методологического теоретизирования, соответствующий упоминавшемуся применительно к идее множественности миров "объемлющему мировоззрению".

Я, разумеется, не мог высказаться по всем вопросам, поставленным Э.М. Смыкуном, но добавил к ним толику собственных. Думаю, что в ориентации на взаимопонимание это нормально. Тем паче, что еще не вечер, разговор на этом не заканчивается, да и мне хочется обратиться к обсуждению ряда смежных вопросов в рамках текущей дискуссии. В заключение благодарю Л.П. Кравченко и А.С. Казарновского, прочитавших первоначальную версию этого текста и сделавших ряд полезных замечаний.


Литература

1. Коллингвуд Р. Идея истории. Автобиография. М., 1980.

2. Копылов Г. Среди миров. Знание - сила, № 10, 1996.

3. Копылов Г. Хроника загубленного мира. Кентавр, № 17, 1997 (zip).

4. Копылов Г. Локализация инженерных миров. НГ-Наука, № 8, сентябрь 1998.

5. Марача В., Матюхин А. Методологическое значение права в контексте вопросов о гуманитарном знании и образовании. Открытое образование и региональное развитие: проблемы современного знания. Сборник научных трудов по материалам V Всероссийской научной тьюторской конференции. - Томск, 2000.

6. Поливанова С. Щедровицкий Г. Методологическая организация мышления и деятельности как условие и средство комплексной организации НИР. В кн. Комплексный подход к научному поиску. Проблемы и перспективы. Ч.2, Свердловск, 1979

7. (Попов С.) "Конкурс - это пусковой механизм общественных изменений" (Беседа с С.В. Поповым). Кентавр, № 21,1999. (zip)

8. Попов С. Методология организации общественных изменений. Кентавр, № 26, 2001.

9. (Попов С.) "Мы формируем "человека организационного", способного нести на себе схемы…" (Беседа с С.В. Поповым) Кентавр, № 27, 2002.

10. Рац М. Что такое экология или как спасти природу. М. 1993.

11. Рац М. Политика развития. М.,1995.

12. Рац М. О фундаментальном и прикладном в науке и образовании. Вопросы философии, №9, 1996.

13. Рац М. Инженерная геология в меняющемся мире. "Геоэкология. Инженерная геология…". № 5, 1999.

14. Рац М. Экология природы или экология Человека? Общественные науки и современность (ОНС), №3, 1999.

15. Методы и средства работы журналиста. В кн. "Роль прессы в формировании в России гражданского общества". Институт гуманитарных коммуникаций, М., 1999.

16.Рац М. Воинствующий рационализм или "разумная рациональность"? Вопр. филос. № 6, 2002 (в печати).

17. Рац М., Копылов Г., Слепцов Б. Концепция обеспечения безопасности. М.,1995.

18. Рац М., Ойзерман М. О методологическом сообществе. В кн. "V чтения памяти Г.П. Щедровицкого. Методологический фронтир 90-х." М., 2000.

19. Рац М., Тарутин С. Развитие versus устойчивое развитие общественных систем. В кн. Анализ систем на пороге ХХI века: теория и практика. Материалы международной конференции. Т. 1. М. "Интеллект",1996.

20.Рационализм ХХI Века. Материалы ХII Методологических чтений памяти Б.С. Грязнова 25-26.12.1990 г. Обнинск,1991.

21. Розин В. Типы и дискурсы научного мышления. М., 2000.

22. Саймон Г. Науки об искусственном. М., 1972.

23. Судьбы естествознания. Современные дискуссии. М., ИФ РАН, 2000.

24. Шумпетер И. Теория экономического развития. М., 1982.

25. Щедровицкий Г. Избранные труды. М., 1995.

26. Щедровицкий Г. Философия, методология, наука. М. ,1997.

27. Щедровицкий Г. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. М.,2000.

28. Щедровицкий Г., Дубровский В. Научное исследование в системе "методологической работы". Пробл. исследования структуры науки. Новосибирск, 1967.

29. Щедровицкий Г., Дубровский В. Общая концепция методики. Тр. ВНИИТЭ, 61/ Техническая эстетика, "Теоретические и методологические исследования в дизайне", ч. 2, М., 1990

30. Weber M. Parliament and government in reconstructed Germany. In: Weber M. Economy and Society, V. 2. Ad. G Roth, Berkly, Univ. of California, 1978.



^1. Такая ориентация, как мне теперь кажется (а в свое время мы еще с Г.П. [Щедровицким]ее обсуждали), генетически связана с тем, что я познакомился с CМД-методологией, будучи старым "научником" и профессором от самой "естественной" науки - геологии , хотя и в инженерном ее изводе. В силу развитых при этом (и независимо от этого) гуманитарных интересов методология стала для меня подлинным откровением. Этому поспособствовал и шок от первой моей ОДИ (игротехником в нашей группе на игре-24 был, между прочим, вчерашний студент С.В. Попов). Методология задала дотоле недостовавший мне контекст, в который вписывались как инженерно-научные, так и гуманитарные интересы. Немудрено, что я увидел свою задачу в развертывании схваченных методологических представлений "вширь". Но методология тем среди прочего и замечательна, что двигаться вширь, не двигаясь одновременно вглубь, здесь невозможно.


^2. Как здесь не вспомнить "третий мир" К. Поппера!


^3. Вряд ли все это может удивить читателей "Кентавра"; речь ведь идет лишь о специализации старой мысли Г.П.: "…человеческая деятельность в принципе исключает развитие". Развитие начинается "только в редкие моменты неуравновешенности систем деятельности" [27, с.306], а в цивилизованных странах эти системы как раз уравновешены.


^4. Поскольку мало надежды на то, что кто-то из читателей будет копаться в источниках, добавлю для ясности, что оппозиция искусственного и естественного, как разных способов представления объектов, ортогональна к делению последних на природные и технические по их происхождению.


^5. Если говорить в более общем виде, современное методологическое мышление ориентировано не на поиск истины, а "на увеличение мощности и возможностей" [9, с. 23], на разработку новых средств, увеличение числа степеней нашей свободы, т. е. на развитие. В свое время Г.П., говоря о методологическом мышлении, предложил очень выразительную метафору: "Я ввел другую метрику и пошел "по стенкам" и "по потолку". И хожу свободно - так, как вы не умеете делать. Поэтому, если мне говорят: "Вы не пройдете здесь, здесь стулья стоят", - я говорю: "Помилуйте, а потолок для чего?" И начинаю двигаться по потолку" [26, с., 530]. Там же далее: "Я вообще могу двигаться в n измерениях по отношению к заданным структурам, и это есть основной прием организации современного или методологического мышления".


^6. В этом смысле, кстати, показательна точка зрения В.А.Лефевра: "…Америка очень ограничена, потому что слишком верит в науку". (Зафиксировано где-то на сайте "Кентавра" в маленьком интервью В. Лефевра Д. Реуту). За этим суждением я вижу серьезную тему, заслуживающую специального разговора. С другой стороны, она близка к тезису Попова об утилитарном отношении к методу, когда при выборе метода "основными критериями становятся социальная приемлемость (привычность; умение людей использовать выбранные методы) и результативность" [8, с. 5] Это тема об отчуждении потребительского общества (современного западного или, точнее, общества в развитых странах, в т. ч. и в Израиле) от мышления и мыследеятельности, о возникающей при этом "цивилизации юзеров", а, следовательно, о перспективах методологии в этих, в некотором смысле, действительно, развитых странах.


^7. "Надлежащая организация" предполагает встроенность методологов в преобразовательную деятельность: в противном случае мы сами оказываемся посредствующим звеном между методологией и практикой преобразований.


^8. Вопрос о становлении и субъектности научных и иных профессиональных сообществ, их роли в жизни соответствующих сфер деятельности мы с М. Ойзерманом пытались поставить практически применительно к методологическому сообществу [18]. Я обсуждал его также на материале своей "родной" инженерной геологии [13] и в контексте формирования научной политики вообще (НГ-Наука, 22.03.2000). С другой стороны к подобной же постановке вопроса выходит Г.Копылов [4].


^9. Можно было бы и не напоминать о различении прогнозов и проектов (в широком смысле), но в данном случае это принципиально: прогнозы, формально хоть и относятся к будущему, но будущее при этом оказывается длящимся прошлым.


^10. Попутно выясняется немаловажная деталь. Оказывается, отличить "совершенствование" от общественных преобразований и инноваций не так просто: многое зависит от того, как реконструируется история совершенствуемой/преобразуемой/формируемой системы (института).


^11. Вспоминаю по этому поводу популярную статью об экспертизе как особом типе аналитической деятельности (и ее разновидностях): см. "Человек и природа", ежемесячник общества "Знание", № 7-9, 1991. С ней стоило бы познакомиться до чтения специальной статьи С. Попова об общественной экспертизе.


^12. Чтобы уравновесить несерьезность этого примера, напомню слова Э. Берка, которые К. Поппер (имена вполне серьезные и в науке уважаемые) поставил эпиграфом к своему "Открытому обществу": "В своей жизни я водил знакомство и в меру моих способностей сотрудничал с великими мужами, и я никогда не видел ни одного плана, который не был бы исправлен соображениями тех, кто способностью разумения сильно уступает тем, кто считается в этом более искушенным".


^13. Масштаб ситуации, на которую мы опираемся в своем самоопределении, - один из моментов самоопределения. Можно строить свои отношения с женой или тещей, отправляясь от мировых проблем (на манер небезызвестного Птибурдукова), а можно и мировые проблемы решать, отправляясь от отношений с тещей.


^14. Эта тема не раз обсуждалась в покойном приложении к "Независимой газете" "НГ-науке" (см. "Круглый стол" в номере за февраль 2000 г., мою рефлексию по этому поводу 21.03.01; стенограмму "Круглого стола" в НГ В. Розин воспроизвел в своей книге[21]) и на порожденном ею "Круглом столе" в Институте философии РАН(zip) [23]. Несколько лет назад я анализировал ее на примере экологии Человека [14] а недавно - на материале "науки принятия решений" [15].


^15. "Управление общественными процессами требует одинаковых действий больших групп людей. Это означает, что они должны иметь одинаковые представления о некоторых вещах вне зависимости от того, насколько это представление соответствует сущности вещей..." [8, с. 4].


^16. В этом отношении любопытна идея, бытующая в филологических кругах: тексты литературных произведений сами по себе мертвы, "оживляет" их только вторичный литературоведческий текст (или работа литературоведа, как и любого другого читателя?). Я говорил бы в связи с этим о методологических теориях чтения и письма.


^17. Где и когда собирается Попов реализовывать свой "проект" общественной экспертизы? - спросил бы я у Смыкуна (который говорит в этой связи "здесь и теперь"). Можно, конечно, повернуть дело и так, что С.В. публикует замысел, концепцию, "проект", будущей теории, но, во-первых, сам он считает эту свою работу состоявшейся, во-вторых, все же публикации в "Кентавре" не "социальное действие", а социальных действий у Попова было достаточно еще в советские времена - и на РАФе, и на БАМе, и на Байкале (где, кстати, и проводилась общественная экспертиза),- но сейчас-то речь не о них.


^18. Так и рассуждает С. Попов: ориентированное на общественные изменения "дисциплинарное мышление создает новые реальности. Оно не изучает внешне положенный мир, оно создает собственный" [8, с. 10].


^19. Это, собственно, модификация и развитие старой идеи Г.П. насчет фундаментальной науки как функционального элемента прикладной. Она (модификация) родилась, если не ошибаюсь, в коммуникации на игре со СНИО во второй половине 1980-х г.г., когда мне довелось делать специальный доклад по этому поводу. Позже я пытался пропагандировать ее через "НГ" (12.10.1993), но для научного сообщества подобный взгляд был, конечно, совершенно неприемлем.


^20. С. Попов пишет о нашем времени: "Как всегда во время смены интеллектуальных парадигм резко обнажилась методологическая проблематика" [8, с. 3].


^21. Указанное различение представляется мне актуальным и достаточно практичным для формирования научной политики в постсоветской России (см. "НГ" 25.02.1997; НГ-Наука,№1, сентябрь 1997).


03.06.2002


М. Рац  

Ratz@urbis.net.il

Преамбула
Э. Смыкун
В. Головняк
Г. Копылов
П. Королев
В. Рац
Э. Смыкун
П. Королев
А. Шухов
П. Королев
Э. Смыкун
Д. Хромов

E-mail    Поиск 
  Главная    Раздел     Вверх